пчеловвод FM

Однажды Геннадий нажрался несвежих грибов... Он сидел на кухне и думал - грибы.. грибы.. их едят. А кто ест? Люди. А люди что делают? Люди читают и пишут. Пишут.. пишут писатели. Писатель Грибоедов. Об чем же он писал? Об чем? Бесконечный поток вопросов выводил Геннадия из себя и заводил обратно. Геннадий не мог вспомнить, так как не был в школе уже лет двадцать. Он попытался лечь спать, но проворочался до часу дня и все никак не мог уснуть. Сказывалась предварительно проспанная в кровати ночь. - Сука такая! - ворчал Геннадий, закручиваясь потуже в одеяло. Его мышечная память вспоминала тугие пеленки, в которые его когда-то заворачивала бабушка. Геннадий не выдержал и встал. У него был старенький Пентиум 2 и модемное подключение, но Геннадий побаивался бесовской электроники, а потому достал из ниши над унитазом пыльный читательский билет, надел свой драный пуховик и отправился в библиотеку. На улице трещал мороз. На месте библиотеки рос бурьян и, несмотря на холод, еблись собаки. Библиотеку давно снесли. Геннадий принялся ходить по району кругами и расспрашивать прохожих, где найти другую библиотеку. Глядя на его затёртый пуховик, люди шарахались от него и молчали. Одна девушка попыталась ответить, но Геннадий так пристально и не моргая смотрел ей в глаза, что она не выдержала и убежала. Наконец он уперся лбом в какой-то бордель. Там он так заебал своими бессвязными и глупыми вопросами местную "мамку", что она дала ему почитать слипшийся и покрытый пятнами роман Донцовой, лежавший под ножкой колченогого стола. Геннадий лег на пол и стал с увлечением читать. Мешало лишь то, что из дверей сильно дуло - входили всякие мужики с шишками на штанах. Входя в бордель мужики шумно дышали и бешено осматривались. А уходили уже какие-то сдувшиеся, ослабшие и без шишек. Чтобы избежать смерти от сквозняка, Геннадий закрутился в ковер, который как оказалось был прибит гвоздями к полу. Так он и лежал бы в ковре, ощетинившийся выдранными гвоздями как ёж, до второго пришествия, но у мамки кончилось терпение и позвав на подмогу двух толстых шлюх, она выкатила Геннадия в ковре на мороз вместе с книгой. К вечеру стемнело, вокруг везли на санках детей из детских садиков, хлопали двери и хозяйки варили борщ. Мир вокруг заполнялся литрами свежего горячего борща, ещё недавно лежавшего скучными и холодными буряками и картофелинами на пыльных полках универсамных магазинов. Геннадий дочитал роман насколько смог - последние страницы склеились в единую деревянную массу. И выползши из ковра аки червь, отправился домой, доедать оставленные на кухне, в тепле, грибы. В тот вечер он до самого утра разговаривал с грибами на кухне ночью. Они хвалили его за начитанность, трогали бицуху и всячески ублажали. Геннадий чувствовал себя как король и ходил по дому барином. Праздник омрачало лишь то, что сосед по лестничной клетке, пьяный, насрал на самой клетке - он слишком волновался, потому что завтра ему предстояло принимать выпускные экзамены у своих студентов в университете ядерной химии. - Химия-химия, вся залупа синяя! - орал дребезжащим голосом сосед на весь подъезд, отвлекая Геннадия от попыток поцеловать взасос скользкий маринованный опенок. - Опиатов тебе не хватает! - кричал вполоборота Геннадий, не рассчитывая на то, что сосед его услышит: - Я тебе попозже принесу! К утру Геннадий вдоволь наигрался с грибами, извозив в них всю квартиру. Он вышел, голый, с тарелкой грибной слизи, на лестничную клетку-площадку. Сосед-профессор лежал у мусоропровода не шевелясь. - Вам еще нужны грибы? - нерешительно поинтересовался Геннадий. - Наверное он притворяется спящим, чтобы не идти на экзамен - подумал Геннадий. Он присел перед профессором и стал поливать его тело, голову и седую бороду, грибной слизью. От слизи шел пар. - А по вам грибы текут, хе-хе-хе - посмеялся Геннадий, желая растормошить профессора. Но его собственный смех показался ему таким скрипучим, пластмассовым и наигранным, что его аж покоробило. Позади раздался визг. Это толстая жена профессора, которая на пару с Альцгеймером искала мужа всю ночь в квартире и наконец случайно вышла на лестничную клетку. Где и застала голого Геннадия с тарелкой и мужем. Толстуха завопила повторно - да так звонко, что у Геннадия заложило уши. Пригибаясь, как под обстрелом, он кинулся обратно в свою холостяцкую берлогу. Загромыхала оброненная на этаже алюминиевая тарелка. Он плотно затворил дверь и закрылся на все замки. Из-за двери глухо слышались нескончаемые визги соседки. - Почему она кричит? А точнее зачем? Ведь от ее криков ничего не меняется, кроме положения атомов воздуха в пространстве, - размышлял Геннадий, залезая в ванну. Влезши в ванну, он открыл горячую воду на полную мощность и стал разглядывать потолок. С потолка свисали клочья облупившейся краски. Сейчас эти клочья шевелились и разрастались. Завороженный Геннадий расслабился в кипятке, наблюдая за рождением причудливейших узоров. - Я всемирный регистратор искажений пространства - горделиво думал об себе Геннадий: - Преобразую их в игрушки-смыслы и верховожу условностями, восседая на горе из предположений… Когда вода скрыла бледное изможденное лицо, голубые глаза Геннадия все так же завороженно взирали на разворачивающееся прямо перед ним буйство лохмотьев засохшей нищеты..

В самолёте все становятся как идиоты. Даже нет. Не так. Самолёт — это место сосредоточения идиотов. На квадратный куб разряженного воздуха, приходится максимально возможное количество заряженных идиотизмом тупиц, из всех возможных. Это аксиома. Тут даже доказывать нечего. Иногда, эти идиоты абсолютно разные. Первая их половина всегда что-то ложит (я знаю, что такого слова нет, но тем не менее, я его написал, вы прочитали, поэтому вот оно – получите, распишитесь) на верхние полки. А вторая, всё это, что было положено, оттуда потом постоянно достаёт. Так они весь полёт и дрочат систему хранения багажа. Которой, слава всевышнему, авиационному б.о.г.у, на это, похуй. Абсолютно. Ещё одна половина идиотов притащила с собой на борт детей. Что, блдять, по-моему, совсем уж ни в какие рамки! Что, будьте добры мне сказать, за такая охуенная необходимость, тащить с собой этих треклятых детёнышей идиотов? Нельзя было взять потомство у нормальных человечин? С привитым геном молчания на высоте? Я где-то читал, что таких уже давно выпускают и можно, вполне себе, приобрести на стороне. Если не жло6ьё, конечно. Или как в нашем случае, не идиоты. Четвертая половина идиотских людей, страшные зассанцы и засери. У них совершенное недержание чего бы то ни было в организме. Они деловито ходят взад-вперёд по салону, в ожидании своей очереди облегчиться, периодически врезаясь друг в друга, чем создают массу неудобств бортпроводникам и симпатичным стюардессам. И, если на первых, мне начхать. То вторые, завсегда скрашивают мой полёт алкогольными улыбками. За что им честь и хвала.

Жили однажды два человека. Один и другой. На острове жили. Не то что бы рядом. Но и не совсем уж далеко один от другого. И вот, один вдруг перестал здороваться с другим. Совсем. Перестал и всё. Сидел себе такой, сидел, пил чего-то, собаку ласкал, об музыке думал, а потом решил – мол, чего время на разговоры пустые тратить, так и умереть по нормальному не успею.   А другой - вроде хороший был, вроде добрый. Ну, или он сам так думал. Ну, или может сказал ему кто об етом, по пьяной лавочке. Только вот ешо скучный он был, как кортопля недоваренная. Ну, или доваренная, только без соли. Но всё равно общения хотел. Хотел дружить с тем, который сидит молча.  А тот, который как будто музыкант, сказал тому, недоваренному, как-то:  - Отстань, что ли от меня, скучно с тобой. Да и к тому же я, между прочим, тут бессмертие пытаюсь сочинить. А тот - не понял. Или не захотел. Или не смог. Но вроде и не пытался особо. А тот ему опять: - Хватит! Опостылело всё. Мол, дни у него, видите ли, одинаковые стали, как овцы - только копыта по-другому звучат. Таких сравнений, разумеется, не понял никто. Даже сам тот. Но атмосфера накалилась знатно. И началось: один - с ножницами, другой - с пивом, один - с пальцами, второй - с осликом. И вся вакханалия под тяжёлым ирландским небом, где морской бриз то и дело в ухи нашёптывает: - Всё бессмысленно, брат... А ещё там война была. Но не на острове. И если уж в целом посудить, то вроде как, там, где стреляют, вроде бы важнее, но надо и частное понимать. Ведь даже если вокруг тебя одна корова, один друг и один паб, то ты, мудак, всё равно можешь разрушить всё ето к хуям собачим. И только лишь потому, что хочешь быть значительным, а не скучным. И ведь даже не для себя... Тут мораль какая – ты, вроде как, и добряком можешь быть, хоть и условным, а можешь и музыкантом, хоть и без пальцев. Гламное, чтоб никто никому не должен нихуя. Даже если и раньше должен был. Особенно если раньше...

Пока мы шли и когда вошли в бар, ничего не было. Ни у нас. Ни между нами. Внезапная утренняя трезвость гнала меня к магазину. Я собирался с мыслями и выпить, а затем послать тебя нахуй, но на твоё счастье ближайший магазин был закрыт, а в следующем не давали в долг. И ты посмотрела на меня с щенячьей преданностью и попросила угостить ситром. Я тоже был выжат и сдался. В стекляшке, на Центральной улице, я был должен немного, и шансы провести день с пользой ещё оставались. Взяв ситра и сидра мы плюхнулись за столик. Пыльная витрина придавала летней усталости города бархатность. Я смотрел на бархатный, засранный мухами, город и молчал. Совсем иначе я представлял IRL встречу с Mat’n’Mati4ka. Онлайн собутыльница из неё гораздо лучше. И я не про новомодные пьянки по зуму. Я про допотопные текстовые чаты. Из тех времён, когда в интернет звонили... Ты что-то мелешь про клуб анонимных алкоголиков. Блядь! Ещё одна спасительница пришла по мою душу. Естественно, я не слушаю. Как я мог опять попасться? Надо признать - писала она убедительно. Этот бархатный город убивает меня. Две недели он душит меня какой-то нудной писаниной, а когда между заказами появляется сраное окно, и я пытаюсь хотя бы приоткрыть его, чтоб сделать вдох, он так подло надо мной подшучивает. Сука! Ты рассказываешь, как вчера тебя облевал лучший друг. Когда во время минета, ты призналась ему, что уже месяц не пьешь. На тебе джинсовая куртка, на шее кожаный чокер. Далеко не новый. Твоя монотонная болтовня об опрятных идиотах и истеричках, которые ходят с тобой в одно место, чтоб поделится историями успеха и роста над собой, почти загипнотизировал меня. Я практически готов попробовать каково ситро на вкус. адно, блядь, я подыграю тебе. Недолго. Сколько смогу. Я купил два морковных салата. Шесть бутербродов с маслом и сыром. Графин томатного сока и бутылку Ессентуков 17. Пока я шёл с раздачи, с полным подносом, ты смотрела на меня горделиво улыбаясь. Я смотрю на твой чокер – это будет наше время. Твои эмоции и мой тестостерон переполняют нас. Я чувствую, как ты думаешь, что мы можем быть счастливы. Без спиртного. Нам хватит на двоих твоей эйфории? Посмотрим. Город посмотрит. Вечер зашёл в город и включил в стекляшке свет. Светильники едва заметно жужжат и потрескивают, резонируя с бурлением в моём животе и голове. Я отрыгиваю морковью, ты улыбаешься. На посечённом временем и резкими движениями немудрёного сервиза, пластике стола, стоит пустой графин с остатками чего-то красного и тарелки с крошками. Ты, полагая, что я не смотрю, озираешься по сторонам. Сколько стаканов ситра ты уже выдула? Три? Пять? Сотню? Краем глаза я замечаю, как ты следишь за ребятами через два столика от нас. Они ещё не слишком храбры, поэтому добавляют водку в пиво под столом. Боль мелькает в твоих глазах. Я роняю пару фраз о томности вечера, ты выдавливаешь натянутый смешок. Мы оба поворачиваемся к спасительному окну, но город уже спрятался в сумерках, и наткнувшись на свои отражения в стекле, мы опускаем взгляды. Чтоб как-то прервать напряженность, я встаю и иду в туалет. Там, смотря в плохо покрашенную стену над писсуаром, я отчётливо осознаю, что меня наебали. Что сегодняшний день испорчен окончательно. Что воздержание было напрасным. Ты - просто чортова туристка. Ты, на самом деле, никогда и не пила. Тебе просто нравится обламывать людей. Ты - ёбаный энергетический вампир. От такого прозрения мне становится тошно. Едва затухшее разочарование в людях, вспыхивает с новой силой, и я блюю в писсуар. А мог бы на тебя... Выйдя из туалета и не увидев тебя за столиком, я облегчённо вздыхаю. И выхожу в ночной бархат города. Фонари только разгораются, ещё есть время. Когда мы шли сюда, ничего не было. Ни между нами. Ни в нас. Надеюсь, хоть один винный магазин ещё открыт.